Мои рассказы

это или первая глава одноимённой повести,
которая находится в замершем процессе
написания или рассказ.
прим. автора.

Лето выдалось не жарким, не плавит асфальт, не кипятит море у берегов, не заставляет прятаться от солнца. Вот оно — Лето, вечное ожидание. Стрелки на часах соединились в одну большую стрелу — 6,00, вечер, я расплываюсь в улыбке, сидя на прохудившейся бочке, её притащил сюда полуслепой смотритель маяка, чтобы такие же одинокие сумасшедшие, как я, могли приходить сюда и ждать. Вот и полуслепой смотритель плетётся, набирая в свои старые пыльные ботинки песка по самую щиколотку. Наполняет блестящее ведро морской водой, моет в нём руки и лицо… и долго-долго смотрит на меня, пытаясь разглядеть. Ему уже наверное под соточку, но лет десять назад, он выглядел также, только вот ещё пару диоптрий завалили за минус.

А я сижу на бочке, болтаю босыми ногами и всё жую прядь собственного волоса, привычка из детства. Смотритель всё ещё недвижимо стоял, плащ его парусом вздымался за спиной. У меня было три повода улыбаться: смотритель смешил, волос на этот раз вкуснее и мне исполнилось восемнадцать. Минуту назад. Я родилась первого июля в шесть вечера, хорошо, что папа подарил мне наручные часы за два рубля, купленные в портовом магазинчике, я теперь никогда не пропущу корабли, как не пропустила минуту своего рождения и, как ужасно, минуту маминой смерти. Маминой смерти тоже исполнилось восемнадцать. Её звали Ундина, как русалку и как меня. Папа говорит, что это восточное имя, по незнанию… у меня не очень умный папа, он пьёт и вырезает из дерева ракушки. Только я не знаю зачем. У нас настоящих ракушек и всяких разных целое море, у нас вообще есть целое море… и оно наше, и в нём наши ракушки, из дерева они никому не нужны… только ему. Сегодня он будет жечь ракушки, он уже восемнадцать лет, 1 июля, сжигает за год вырезанные ракушки… а пепел их высыпает в море, а потом садится на вот эту самую бочку для одиноких и сумасшедших, мой папа по всем критериям подходит к этой бочке. И сидит он здесь и никого не ждёт, а потом приходит полуслепой смотритель маяка и они пьют самодельное вино, которое раньше хранила бочка, на которой будет сидеть мой папа. Они осушат бутылки три и начнут петь про лодку пиратов и про май, в котором утонула лодка пиратов. Я буду сидеть у папиных ног, вдыхать коричневый вонючий дым от его папиросы и плакать, потому что мне всегда жалко пиратов, которые утонули, и ещё, конечно, вконец замуслякаю собственный волос.

Папа говорит, кто всю жизнь прожил у моря, в следующей жизни будет морской рыбой. Я не хочу быть морской рыбой, потому что сама не терплю рыбу… папина мама, которая тоже по всем критериям подходит к бочке, на которой я сижу, говорит, что я просто дура. Мол, как это жить у моря и не есть рыбу, а папа, вырезая ракушку мямлит, картавя: «Ундина тоже не ела гыбу». «Вот и померла твоя Ундина, эта небось тоже скоро…того, посмотри, худющая какая, да и дура, каких мало!» - крикнет папина мама, и папа больно порежется ножичком для вырезания и зло посмотрит на свою маму, а я не просто посмотрю на неё зло, я подсыплю ей в чай маленькие таблеточки, которые папа давал Корсару, моему псу, когда он болел, Корсар потом умер, папа просто помог ему. Но я решила, что сделаю так, если папина мама поступит также ещё раз. Сегодня утром, когда она нажарила рыбу, а я отказалась её есть, разговор повторился. Папа порезался… зло посмотрел на свою маму, а я сгребла оставшиеся таблеточки и спрятала их в карман штанов… нет, не в день рождения, завтра…решила я. 

Смотритель поплёлся ко мне тяжелым грузным шагом, уже бренча приготовленными бутылками вина для него и для папы. Молча приземлился в метре от бочки и посмотрел на море.
- Шторм будет… - прохрипел он и достал папиросу.
- Нет, не будет! - крикнула я, затем что он был ещё и глуховат.
- Бу-у-удет. — Протянул он, - у меня сердце чует.
Шёл папа, тащил в котле пепел от ракушек. надо бы освободить бочку, ему она больше подходит. Я лениво сползла с неё, утонула в совсем не горячем морском песке. Папа, как был в ботинках, не закатив штаны, залез по колено в воду и опустил котел вместе с пеплом. Котел булькнул и утонул…
- Восемнадцатый… - вздохнула я, а папа продолжал смотреть в воду… словно и не думал выходить, полуслепой смотритель всё ещё что-то бормотал про шторм и сердце. Папа походил на статую в воде, всё стоял и стоял… и я стояла и смотрела на него.Он пошевелился, сделал шаг… вода окутала его по пояс.
- папа… - прошептала я, выпуская изо рта волос.
Папа уже был в воде по плечи… и я зажмурила глаза. «Сниться» - пронеслось в голове…
- Будет шторм, будет! - громко пробасил смотритель, - ветер-то какой подул!
Захохотала чайка, запахло кислым забродившим вином. Я открыла глаза… папы не было, ни в воде ни на берегу. Смотритель молчал и пил из бутылки вино. Папиной смерти исполнилось пять минут.

"…спите вы или живёте?"
Ф. М. Достоевский "Сон смешного человека"

Деревня эта не имела ближнего города, чтобы о нём мечтательно думали дети. Она утопала в густых лесах, живописных сопках, оврагах, а совсем рядом легло озеро, оно имело какое-то географическое название, но местные называли озеро "Святая вода". Если выйти к самому широкому берегу, можно увидеть, как над верхушками старых могучих деревьев возвышаются купола. Это монастырь со светлой историей и светлым настоящим.
Ромке полюбился этот бережок. Он приходил сюда иногда с удочкой, иногда с горбушкой хлеба, а иногда просто так, садился на песок, задрав штаны по колено, и ждал. Ждал, когда стихнет. Начинало стихать постепенно. Сначала озеро превращалось в бесшумный движущийся синий мир, потом деревья и травы плавали в воздухе, резвясь с немым ветром… а потом, Ромка забывал даже своё имя, только каким-то чудом осознавал, что всё это видит, что дышит и что трепещет в нём что-то, словно инородное, но прекрасное. Это он называл тишиной, но в этой тишине жила настоящая могучая империя жизни.
Когда-то он прочёл дедовский дневник, а в нём каллиграфическим ровным подчерком учителя словесности был написан сон. Рома читал этот сон каждый вечер… и всё удивлялся, что столь волшебная, красивая и ясная история приснилась смешному человеку, Фёдору Достоевскому. После открытия мира, который увидел во сне "смешной человек", Рома стал молчаливей, реже выбегал играть с ребятами, реже резвился в душистом сене.
- Смешной ты… - говорила Витка. Старшая сестра… - двенадцать лет, а дома сидишь, книжки читаешь, сходил бы, вон с мальчишками мяч погонял.
А Ромка и не слышал её вовсе.
Дед умирал осенью, вместе с травами, с листьями… и говорил Ромке, который весь в слезах и соплях сидел на краешке его кровати и гладил его морщинистую тёмную руку.
- Ты, Ромашка, не плачь. Люди, как деревья…смотри в окно. Листья опадают, а ствол стоит себе, крепко корнями врос в землю-матушку… душа чиста у дерева, потому и стоит. Не плачь… почитай-ка мне лучше… сон.
И Ромка читал.
Дед выдохнул и поставил точку тому сну. Прошла зима. Хлопотная, снежная. Рома строил горку младшим ребятишкам, чистил снег, ухаживал за скотиной, а однажды подобрал щенка, назвал его Яшей… и каждый вечер возился с ним. В один из таких вечеров, когда мама позволила в сильный мороз взять Яшу в дом, в закрытые сенцы, Ромка сидел у печи и чесал Яшкину лоснящуюся, чёрную спину. Поздно уже было, мать постелила, Вита — сестра, задёргивала шторы, как вдруг в дом постучали. Ромка вздрогнул, Яшка звонко залаял и кинулся к двери.
- Впустите, Христа ради, люди добрые… мёрзну… - просили на крыльце.
Мать открыла. На пороге стоял мужчина лет тридцати, завёрнутый в платки, в заячьем тулупе.
-Простите, вот застал меня мороз, мочи нет, всё ест щёки и ест.
- Да вы проходите. — Мать засуетилась, Яшка прижался, трусишка, к Ромке и дрожал, верно, от холода из раскрытой двери.
- Я здесь тихонечко посижу, погреюсь, ладно?
- Да я вам сейчас молочка нагрею. — Мама побежала хлопотать.
- Спасибо, хозяйка…
Как только мать скрылась, гость засмущался, осмотрелся, сел на лавку у печи и взглянул на Ромку и Яшку.
- Эх, какой кудлатый….
-Яшкой его зовут.
- А тебя?
-Ромка.
- А меня Иваном звать.
Рома улыбнулся.
- А почему вы поздно так?
-Да, ходил, вот в деревню к вам за аспирином, уж больно нужен, совсем плохо одному человеку у нас…а аспирина так и не дали.
Он осёкся.
- Где у вас?
- Я из монастыря нашего за "Святой Водой".
-Правда?
- ага…
Вошла мать, принесла кружку молока, а за ней Вита с куском свинины на тарелке и небрежно отломленным куском хлеба. Гость поблагодарил.
- А Иван из монастыря, Витка! - сообщил Рома сестре, та покраснела за брата отчего-то, улыбнулась и вышла за матерью.
- А какой он, Бог? - спросил Рома.
Иван улыбнулся, отпил шумно горячего молока и сказал:
- А ты вот когда щенка своего гладишь, что чувствуешь?
- ммм… ну, мне ласково… трепетно…
- Вот и с богом так. А когда мамка тебя целует, как тебе?
Рома расплылся в улыбке.
- У меня мама хорошая, всегда молоком пахнет и руки у неё мягкие… радостно мне, когда она меня в лоб целует с утра. Будит.
- Вот и с богом так.
Рома задумался.
- Толковый ты мальчишка. Кем хочешь стать?
- Как дед, учителем.
- Это хорошо. А что ты любишь, Рома, больше всего?
- Ну, рыбачить люблю, читать, вот, за животными смотреть. — Рома потрепал засыпающего Яшку за уши. Тот приоткрыл глазки и снова смежил веки. В это время снова вошла мама, хотела что-то сказать, но Рома уже задал свой громкий вопрос:
- А может быть так, чтобы все друг друга полюбили?
Иван поднял свои усталые глаза на Ромку, грустно улыбнулся и снова уставился в пол, загадочно качая головой.
-разве что во сне… - произнесла мама.
- Так ведь ежели такое снится, почему такого быть не может? - возразил Ромка.
- Иди спать… поздно уже, псу вон, старую фуфайку кинь у печки…
Мама предложила и гостю остаться, тот согласился, до монастыря путь не близкий, да и волки сейчас, а аспирина итак не несёт. Иван остался, постелили ему на печке.
Всю ночь Ромка ворочался, думал. Если с Богом так трепетно, ласково, радостно, если с богом, это как целует мама, как любимый ласковый зверёныш дрожит у тебя в руках, это как с дедом ходить в лес и веселится, смеяться… рвать Витке и маме одуванчики, это как нюхать, как топится баня и восхищаться, это как сажать дерево и радоваться, как весной набухают его почки..если это так, то значит… с богом всегда? Так значит, все так умеют… у всех есть мама, у всех есть мир, в котором можно жить так. Ромка возбуждённый и радостный выбрался из-под одеяла… рванулся к окну… Там спокойно под снежными шапками спали домики, вдалеке блестел лёд "Святой Воды" и виднелись силуэты монастыря… и Ромка, услышавший когда-то, как дед молился, тоже начал плакать и радостно благодарить бога.
К утру, Ромку одолела сладкая усталость, он спокойно и безмятежно заснул до рассвета, до маминого поцелуя в лоб… даже в горле защекотало от счастья.
- Мамочка! - потянулся Ромка, открыл глаза… встретил голубоглазый мамин взгляд.
Быстро нацепил штаны, шерстяные носки и выбежал в сенцы. Прибранная постель, Ивана не было.
-Ушёл, только чуть светло стало… - сообщила Вита.

Стихло. Вот и восемнадцатое лето. Ромка глядел как в небе две чёрные точки играются друг с другом… вгляделся, как в траве ползёт майский жук, а рядом, по тонкой травинке словно плывёт божья коровка, жёлтая и как будто радостная, подумалось Ромке… "Люди, как деревья" - вспомнил Ромка дедушкины слова… вздохнул…в ладонь ему тяжело дышал Яшка, Ромка вскинул мешок на плечи, и вместе с псом двинулся огибать озеро, там перелесок, живописный неглубокий овражек и… монастырь.

Земля билась током. Облака белоснежными фрегатами уходили к экватору… где-то за ними Солнце знаменовало утро. За остывшими стенами постаревших домов с их решетчатыми окнами, заляпанной штукатуркой начинались дни, звенели будильники, кипел чайник, скулила собака, просясь на улицу. Вторник, семнадцатое, май… чуждо для того, кто ещё носит шарфы и закрытые ботинки. Кто-то кричал на балконе в трубку… он тоже так часто делал, но признавал это просто ужасной манерой. Теперь как-то сразу вторник вклинился в его Жизнь…он помнит только бутылку водки, алкозельцер, семиструнную гитарку, пьяного Василия… и точно Воскресенье… а тут вторник.
- Мне чупа-чупс и две сигареты… - прохрипел он продавщице, она отшатнулась и всем видом дала понять , что он не как, а свинья.
- Какой чупа-чупс? Яблочный пойдёт?
И он посмотрел на неё так, мол, а по мне не видать.что мне если честно ,до лампочки, какой там чупа-чупс…
И она протянула яблочный…
Он оказался мерзким и не вкусным, но тем ни менее он шел то тянул сигарету, то облизывал чупа-чупс… то сыпал на ладошку пепел и съедал его…
А тем временем Солнце уже выглянуло… и никогда не раздражало его так, как сегодня, как в это утро Вторника…
Вздохнул…идти в не убранную квартиру, где храпит, развалившись на диване Василий ему совсем не хотелось… он развернулся спиной к солнцу и прислонился к забору… взгляд его упал на окна, он так позавидовал этим окнам, он считал, что ни за одним из них нет ссор и одиночества. Из подъезда вышла длинноногая мамочка с толстеньким сыночком, который тут же получил подзатыльник за то.что мама заметила, как тот по рассеянности не переобулся из домашних тапочек в уличную обувь. Треснула так, что тот даже не сообразил заплакать, ну, неожиданно. Парнишка юркнул назад, в подъезд, через минуту вернулся…
- Ма, ключи забыл! - крикнул он и домашним тапочком плюхнулся в лужу…
Что было дальше… уже не важно. В этот момент из окна высунулся заспанный лохматый Василий.
- Рома…Ром! - кричал он, - сигареты взял?
…и он заметил, что курит уже вторую сигарету, предназначенную для Василия. Посочувствовал ему, но больше себе почему-то.
- Почему я так нажрался? - вздохнул Рома…
Выкатилась старушка, как бочка… Пантелеевна…
- Ромочка, здравствуйте… как Анечка? И Ромочка вспомнил, что в субботу от него ушла Анечка, а в воскресенье он напился с Василием как раз по этой причине, или не по этой?
Как-то совсем уже не грустно. Не надо носки убирать из-под кровати, не надо мыть чайные ложки, можно их просто облизнуть, не надо гулять с её диким Динго…хотя от дикого Динго у этого чиху-хуа только дикость и кличка.
- Эх… хорошо… - подумав, вздохнул Рома…
Старушка восприняла это как ответ на вопрос про Анечку и довольная поплелась к магазину.
Почему-то возникло желание выгнать василия и навести дома идеальный порядок, пойти погулять вечером, а завтра с утра на работку, он же как никак талантливый медийщик, вроде, у него агентство своё, секретарша симпатичная, впервые почувствовал, как теперь не придётся нарочно официально грубо общаться с ней по телефону, если рядом нет Анечки. И симпатичная она такая, только жевачку жуёт постоянно… раздражает.
Поплёлся домой… в прихожей с пухнущими ушами стоял Василий. Рома пожал плечами, виновато уставился в пол. Вася обиделся и ушел. Всё пошло по плану. Всё вымыл, вычистил, бережно протирал её рамки с общими фотографиями…
А вечером она вернулась, за вещами… увидела идеальный порядок, вздохнула, потрепала ему волосы, пока он спал… взглянула ни гитару, акуратно поставленную в угол, на фотографии… и ушла, оставив ему маленький сюрприз… своего чихуа-хуа… Спускаясь по лестнице подумала, что он очень хороший и любила она его долго, целый год с маленьким майским хвостиком… но ничего не поделаешь с душой, у него ведь такая потрясающая секретарша, милая, симпатичная…и у неё уже есть чихуа-хуа, зачем им второй… правда ведь, и Роме одиноко не будет.

(моей маме)

В тёмной, залитой солнцем траве горели красные звёзды. Огромные и такие манящие. Сидеть по ту сторону забора, под раскидистой отцветшей липой и вдыхать аромат этих звёзд было уже чем-то волшебным. Сначала мне нравилось это укромное место. Я нашла его, когда мы всем двором играли в прятки. Меня так и не нашли, только я знала, что здесь так здорово.
Это был сад наших родственников. В родной деревне сёстры, братья, дяди и тёти всегда жили где-нибудь рядом. Так, например, третья улица с краю называлась Мамоньковская, потому что жили на ней, в основном, одни Мамоньки.
А мои звёзды в зелёных ажурных листьях — это трускалки, дедушка всегда произносит название ягод, по-белорусски проглатывая "л" и роняя её в "у". Моя тётка, дама с крутым нравом, огромная и грузная, продавала на рынке стакан трускалки за такие деньги, что у моей матери всегда не хватало.
Прошло ещё немного времени и вдыхать аромат ягод стало просто мучительно, в животе урчало, рот наполнялся слюной. Я, пятилетняя худая девчушка в ситцевом, залапанном сарафане, воспитанная строго, и уж точно никогда бы не полезла на чужой огород, уже тянула ручонки к одной крупной ягоде, так потрясающе нагибающей тонкий стебелёк и поблёскивая на солнце. Забор иногда выдавал меня, предательски поскрипывая, кряхтя… а я всё тянула руки через щель между штакетниками и желание моё съесть хотя бы одну ягоду только возрастало. Вдруг на крыльце тёткиного дома что-то упало, судя по звуку, пустое алюминиевое ведро, дядька смачно матюкнулся, и вышел во двор, совая в рот помятую папиросу. Я была замечена сразу. Сначала он рванулся было, но потом разглядел пушистый белый хохолок и остановился на полпути, как вкопанный, наступая калошей в грядку с патесонами.
- Маринка, ты?
Вот, я уже была готова разреветься, удрать, а вместо этого медленно присела на траву и опустила виновато голову.
- Вы только батьке не говорите… - прошептала я. 
Дядька выкинул папиросу, сутулясь, словно прячется за этими кустами, которые ему по колено, подбежал, тряся пузом, к грядке с трускалкой. Быстро и не разбирая сорвал мне четыре ягоды, достал какой-то стаканчик и передал мне его с ягодой через забор. Дрожащими руками я схватилась за это сокровище, радость окутала, тихая такая, праздничная.
- Ты только это… по улице не иди, под окнами не маячь… вон, огородами обойди, як партизан… - шепнул дядька.
Я кивнула. Пошла медленно, чтобы не растерять мои звёзды, я уже предвкушала, как сейчас приду в свой укромный уголок в нашем огороде и буду есть трускалку по одной, медленно, с удовольствием. Заросли черноплодной рябины на первый взгляд мне совсем не показались коварными, я пробиралась, тихонько наступая на землю, под ногами, хрустели сухие ветки. Как вдруг какая-то коряга попала под ноги, я споткнулась. Ветка хлестанула по лицу, больно, как кнутом ударила шею, я упала в терновник, поранив обе коленки, поранила руки, на белом ситцевом сарафане проступили алые капельки крови. А я и не заметила сначала, всё, о чем я думала тогда, была моя трускалка…четыре звезды, такие мятые, как раздавленные лепёшки, в пыли… меркли и всё так же вкусно пахли. Я заплакала, радость сменилась на тревогу, обиду и боль, сначала плакала тихо, щупая пальцем каждую ягодку, потом разрыдалась громче. Приподнялась, больно щипали коленки, я растерялась среди этих веток, закричала:
- Мамка! Мамка! - стала пробираться быстрее, всё громче рыдая, скорее от обиды, чем от боли. Ветки царапали руки, вот уже и подол ситцевого сарафана разорван. Наконец, выбралась, побежала к дому… кричала и выла я тогда на всю улицу. Вот на крыльце показалась взволнованная мама, за ней бабушка и дед. Я уткнулась маме в живот и с новой силой одолели слёзы.
- Чего ты орёшь? Чего? - Она оглядела мои партизанские раны, быстро усадила на скамейку рядом с дедом, бабушка принесла таз с разведённой марганцовкой.
- Опускай ножки… - скомандовала мама.
- Бо…больно… - ныла я. 
Сквозь слёзы я рассказывала сбивчиво, как всё произошло. Мама стала плакать со мной вместе, обрабатывая ватой каждую мою ранку. Бабуля причитала, дрожащими руками собирала окровавленную вату, брошенною мамой. Дед громко кашлял и курил приторную горькую махорку, тяжело дышал, даже на нас не смотрел. Медленно потушил папиросу, аккуратно сложил окурок в жестяную банку, встал и вышел со двора. Мама перевезяла туго мои коленки, они продолжали щипать и болеть, царапина на шее горела. Меня отнесли в дом, переодели и усадили на кровать, в кипу белых, пахнущих домом, подушек. В носу ещё стоял запах марганцовки и ягод, я стала икать, и ещё хотелось поплакать. Сгибать коленки было больно, и я выпрямилась на подушках как солдатик. Я быстро почувствовала усталость, хотелось спать… только закрыла глаза, и в нос ударил запах дедушкиного табака. Я слабо подняла веки. Передо мной стоял хмурый дедушка и протягивал мне в своих крепких морщинистых ладонях целую горсть трускалок.
Он аккуратно высыпал ягоды мне в подол, погладил по голове и ласково сказал:
- Ешь…
Я ошеломлённо смотрела на трускалки.
Дед вышел, на пороге под его грузным шагом скрипнула половица. А я давилась и ела ягоду. И не была она такая вкусная… ещё и немножко солёная, от слёз.


1. Трускалки (с белорусского) - клубника

В городе Н, кстати, с высоты птичьего полёта, который мы имитируем, взобравшись на крышу здания местной администрации, город наш похож на запятую. Это так географически улёгся берег реки Н. У нас даже шутят, что по статистике, в любых любовных отношениях не ставятся точки, всегда запятые и они же ставятся над Ё и над И. Город Н забытое всеми место, всеми, кроме Бога, естественно. У нас три храма и пятьсот восемьдесят два жителя, у нас есть газопровод, вода, тепло и электричество. Живём, как белые люди. В городе Н нет негодяев, и есть настоящая любовь между мужчиной и женщиной, потому что у нас очень красивые люди…и нет негодяев. Есть один юродивый с носом, как высохший дубовый сучок, маленький и горбатый… но он приезжий и очень добрый.
Мои родители врачи. Вот это ж мне не повезло. Папа — нарколог, мама — фониатор. Поэтому я не пью, не курю и при этом пою, но всю жизнь мечтал летать или охранять природу или воевать. В нашем городе само больше работы у дворника в привокзальном районе, продавцов, морожениц и, конечно, у моего папы. Почему "конечно", да потому что без "конечно" как-то у нас так врождённо не получится. Мой папа влюбился в маму, когда она тонула, она так кричала. Говорит, слушал и слушал бы, но так в мире устроено, что утопающий тянется ко дну, но как известно наземно- воздушному существу не приемлема среда речного дна. Папа маму, конечно, спас. Но женился на ней только после трёх запятых, и то, потому что я уже мелькал в очень просветлённых планах. Папа, может быть, и сбежал бы, но это же город Н, в нём нет негодяев, да и он как нарколог был просто лучшим мужчиной нашего населённого пункта, ему положение обязывало.
У нас самым посещаемым местом в городе является школа… а летом десятиметровый забор. И то, только одним летом. Однажды к нам прикочевал цыганский табор. Папа почему-то обрадовался, а мама испугалась. Посадила меня за фортепиано, отобрала ключи и сказала: пой. Я спел Журавлика.
"Прилетел залёёётный ветер" - орал я — "на зеленых парусаааах"
Мама успокоилась и к обеду выпустила меня на улицу. Я к забору, потому что за ним натыкали свои кибитки цыгане.
На следующий день я маме спел:
" Ой, мама, мама, мама… люблю цыгана Янааа"
Мама от души и со всей свой материнской любовью всандалила мне подзатыльник, я ударился лбом о клавиши, создал трёхсекундный шедевр и вызвал папин бурный матюгальник. Интеллигенция нашей семьи пошатнулась, как молочный зуб, но, вероятно, беспокойство проснулось только у меня.
Вечером того же дня я сидел за столом, ковырялся в супе, чередуя процедуру с ковырянием в носу, сидел с крестообразным наклеенным пластырем на лбу. У мамы разболелась голова, у папы профессиональный психоз… подсознательное кодирование — он так назвал этот синдром, когда хочется макнуть, а нельзя. В дверь постучали.
И почему пошла открывать мама? Ну что же ей не сиделось, что ж она сама-то нарвалась? На пороге стоял Джанго — черноглазый, несуразный, грязный Джанго с гитарой и босой.
" А Витька дома?" - хотел он спросить, но вместо этого всё понял и молча начал спускаться по лестнице.
- Кто там? - спросил папа.
- Сто грамм! - раздражённо вскрикнула мама.
- Шутишь, да??? - не менее раздражённо воскликнул отец.
Я снова оказался не при делах.
Когда пришла осень и табор ушёл в небо, мама даже заметно похорошела.
Потом был новогодний утренник, где меня вырядили в снежинку. Я был в шоке, поэтому не смог сопротивляться. Мама сказала, что я, таким образом сломаю стереотипы. Она даже не подозревала, что рисковала моей ориентацией! Но в это же время, на счастье, я заметил под рыжим колобком в розовом сарафане, что каждый летний вечер выплывал во двор из первого подъезда или (бурый такой колобок, зимой), Натку — мою музу, мою бессонницу, мои невыполненные упражнения по русскому. Я ей писал стихи даже, правда, мне было так за них стыдно, что я краснел уже тогда, когда ловил себя на мысли, что что-то там срифмовал. Однажды, в ледяном домике у горки, она чмокнула меня в щёку… мне не понравилось. Во-первых, мокро, во-вторых, неожиданно, а в-третьих — не вовремя… мама тогда мазала моё лицо какой-то бякой, чтобы оно у меня не шелушилось от мороза. Натка сначала улыбнулась, потом опешила, покранела, покраснел и я… и у нас получилась первая запятая, потому что Натка, несмотря на свои четырнадцать, успела всё соединить в одно: Снежинку на Новогоднем утреннике, лицо, намазанное кремом. В общем, мы с мамой мощно так сломали стереотипы.
Скоро нашему городу Н двадцать лет. Я там буду петь, Натка танцевать, мой папа вздумал играть на баяне. И хочется почему-то закончить, как заканчивали мы ещё в первом классе, в тонких фиолетовых строчках, неуклюжими детскими буквами. "Я очень люблю свой город запятая…"

Чтобы предать живость и радость стенам в две жирные полосы: голубую и белую, ближе к потолку, люди вешают на неё журнальные вырезки, фотографии звёзд и всякую другую ерись. Так было здесь. Справа от меня, за всё время шатающимся столиком (видимо восседавший на нём об этом не знал), расположился молодой нагловидный длинный и узкоплечий, и притом жутко носатый господин в очках, которые словно существовали отдельно от его лица… толи остриё носа его было столь тонким, что я не замечал, как держаться на нём очки, толи они действительно держались в воздухе. Господин только трогал стакан с чаем, но словно щупал степень его нагретости. Трое таких деревенских провинциальных мужланов в одинаковых красных резиновых сапогах, (о них позже) дружно попивали палёную водочку, которая в них шла просто замечательно, так сказать, выработалось это самое привыкание. Горланили о чём-то… заядлые профессионалы — трактористы. Клара — хоть и носила столь подходящее для её рода деятельности, имя… стояла за своей обшарпанной стойкой такая маленькая, щуплая, толи туберкулёзная, толи от природы такая, и только сияла своими голубыми ни с чем несравнимыми глазищами. Казалось, это было главным украшением "Маков Красных". Какого… извините, в голову владелицы этого "злачника", Семёновой… большой пухлой бабе пришло в голову столь дурацкое название "Маки Красные"? Так дело и не в том, вовсе…
Человек справа закурил, тем самым, испортив мне настроение, а мне казалось, что хуже то и некуда…а вот те на… закурил и напомнил о том, что у меня под ложечкой-то сосёт не от голода, а оттого что табачку не нюхал, никотинчик не глотал с утра. Я тихонько так взвыл, привлёк внимание Клары… она вздохнула, опустила свою синеву и стала ёрзать деревяшками на счётах. Я почувствовал, как у меня стало жарко ногам в таких же самых красных сапогах… эти сапоги ещё в начале осени скинула в общую кучу рядом с общепосёловоской свалкой обувная фабрика нашего района, а в следствие, и нашей великой Родины. Ну, мол, излишек производства, что ли… а нам какой излишек, мы и слова-то такого не знаем… в общем, как дожди пошли, так вся деревня в красных сапогах, "только в "Маки" и ходить"… хохотали деревенские.
- Дык, ясень пень! - заорал один из красносапожной троицы, ну, если меня не считать…
- Чего орёшь, Петрович… не видишь, люди отдыхают? - Разволновалась Клара. Голос её звучал томно, спокойно, и тем самым, угомонил здоровенного Петровича.
"Отдыхают" - слово-то подобрала… Отдыхают вон, на пляжу, на этих, как их там… шезлонгах… а мы-то отдыхаем, когда на диване дома лежим, когда спим и когда водку жрём. А тут мы мысленно устаём, все эти их журнальные пожелтевшие писульки на стенах, рожи счастливые. Вчера Маня жена Савосина — водителя водовозки ткнула пальцем в лицо какого-то чернявого и говорит, а этот "Конфессу" поёт. Какую там конфессу, какой-то не то Катано, не то Пелинтано, в общем, ходила и выла, а порой ей и Клара напевала ещё. Ну, чего, бабы ж — они везде такие, а у нас чернявых — то, только Паровозов, да Митька, а остальные все белобрысые, в общем. Савосин хоть и любит на жену с кулачком, тут повода не нашёл, точнее нашёл бы, но, так сказать, вошёл в женино положение. Человек справа кивнул мне, мол, сигаретку буду — нет… я, с утра решивший бросить… посмотрел по сторонам, на мужиков этих, чтоб им пусто было, на Клару, вечно где-то обитавшую за гранями своей общепитовской и алкоупотребительской реальности… да ну и потянулся за сигреткой… затянулся, хорошо стало… голова закружилась и ничего не надо было больше.
Вот так вот в "Маках Красных" всех и видишь ,про всех всё знаешь, разве что про училку Павловну — ничего, она только в библиотеку ходит, так вчера хахаль её заходил — трудовик, физрук и завхоз в одном лице, тоже что надо и про неё поведал… чего уж тут.
Вся жизнь у нас в "Маках" проходит, ибо батька твоё рождение здесь обмывает, так тут же тебя всем посёлком и на тот свет провожают. Чего уж скрывать… хорошо в краю родном, только вот что баб не хватает, чернявых… а так, всё хорошо.
Ты переплетаешь сюжеты своих стихов в мою прозаичное детство… так делают лучшие люди для улучшения своих оборон… (и так лучше для двух сторон), и лучше смотреть с окон… как будут брать моё сердце… Неужели, скажи мне, есть какой-нибудь вариант остаться на месте и посмотреть весь мир? И чтобы нежности ради, терять друг для друга плохое своё чутьё… Да, я готова, слышишь… Солнце моё… Солнце моё, и зачем эта тень, этот бархат зелёных ширм…
Не желание быть подстать этой лестничной, по прямой… я вырываюсь наружу, а где это? Это дольше, чем глубина… вот зачем я опять честна? Как ворвавшаяся весна… Почему окрыляю себя тобой? Когда кто-то лучше шепчет правильные слова… и стоит и тревожиться за спиной… Окрыляя надеждой и тишиной…
Я уже ничего не сказала квартире и пустоте, как бы я догорала лампочкой в тамбуре дымным светом… А когда это было? Ну, в первый раз… разве летом??? Нет, пахло коньячным смрадом, пахло Тобой и Мной, зимой это было, родной мой… клянусь, зимой…
Вот и я… оголённая взглядом, словом и дрожью рук… превращаюсь в восковую быстро-тающую фигуру… ты вчера был потрясным и светлым гуру, а сегодня просто надёжный и верный друг…И ты помнишь как мир утопал в лимонной кроне слетевшей вниз… и как потом разливалась тоска, непутёвость и жадность…в прозу… … мы ближе должны быть, чтоб разум прозрачен и чист… и честно… твой выдох давно заменяет мне воздух…

- В чём ты сейчас оправдываешься, любовь моя? - и как посмотрела она, не так, чтобы до костей прошибло, и не так, чтобы жалость даванула по самому чувственному моему, нет… иначе… так искренне равнодушно, что ли… что даже мне стало так же, как ей. А как ей? и я ответил:
- да…я оправдываюсь, бесполезно…
Она закала ещё коньяка, терпеливо ждала, когда официантка перестанет строить мне глазки, выпячивать грудь, небрежно убирая бокал с моим недопитым вином какого-то очень далёкого года, терпеливо ждала, когда уйдёт она, качая бёдрами. Дождалась и произнесла:
- всё проходит, Эрик… всё. И я не понимаю, зачем задавать вопросы о прошлом. Ты это начал, ты и закончишь.
- Что начал? - в моём голосе нервозность, её это малость раздражило.
- Всё. Меня, Тебя, слитого в Нас.
И я заткнулся. Да..я. Всё начал я. Первый взгляд мой, первое слово — моё… моё предложение переехать в общую квартиру, предложение руки и сердца… и даже разговор о детях начал я…дьявол, какого же чёрта и фраза «давай расстанемся» вдруг слетела у меня с языка… а хотя, чего уж теперь… я действительно хочу этого. А почему она не хочет узнать, почему?
- Скажи мне… - начала она, кусая дольку лимона, скривилась… - а почему?
А я продолжал молчать… а что мне ей сказать «я не знаю…», она усмехнётся и снова ничего не поймёт. Какой же я дурак, она-то и не поймёт?
- Я не знаю.. — выдавливаю я… и она поняла меня, я не ошибался. Она терпеливо ждала, пока официантка поставит ей рюмку, мне бокал с вином какого-то далёкого года..грудь, глазки, бёдра… дождалась и произнесла:
- если так бывает, то почему с нами, Эрик? Пять лет, наверное, это мало в соотношении с целой жизнью, да? А как я дорожила каждым тринадцатым числом, считая месяцы нашей любви? Шестьдесят месяцев, Эрик…
Я тяжело вздохнул. Всегда считал её глупенькой, не повзрослевшей мисс..а передо мной миссис, которая ещё носит мою фамилию, которая любит белый и маргаритки, которая на все мои вопросы отвечала молчанием… я сейчас только понял, какие они были глупые — эти вопросы. Мне надоел вечер. Я захотел скорее покончить с этим и уехать в гостиницу, но у неё всегда было такое поразительное свойство, пригвождать меня к стулу… даже если очень хочется уйти.
- Эрик, я считаю себя идеальной «скучной женщиной», ты даже повода не нашёл, чтобы со скандалом бросить меня. Скажи, может я не достаточно стервенела?
- Брось, не говори глупостей… - я кинул это ей в лицо, и понял, что совсем не глупую вещь она только что сказала.
«Если у него другая… - подумала Она… - надеюсь, что хорошая…» Алкоголь в виски, долбанул и брызнули слёзы. «Ну вот… слабая… - снова пронеслось в её голове.. — держи себя в руках… его не трогают твои слёзы».
- Уходи…Эрик… - произнесла она, прячет лицо… довёл до слез, за шестьдесят месяцев около двух сотен раз, наверное…Что мне делать? Я встал и ушёл…
Закружилась голова. «Нельзя мне пить…чёрт ,мне же нельзя пить» Уронила лицо в ладони…
«Я не назову его Эриком… как хотела, это будет девочка, да…»

Воздух сладкий и влажный… опадали волосы у деревьев… они к концу сезона ржавеют, ни для кого не секрет. Ладони, обтянутые потемневшей кожей, дряблые и сухие протягивали кудрявому мальчишке горстку красненьких ранеток.
- Какие глаза у мальчишки, а? Ну какие глаза… - кряхтя, засмеялся старик, наклонившись к самому носу мальчугана, он смущенно опустил свои необычные глаза, зелёные, светлые… словно в них слёзы, и сжав угощения, помчался к ребятам.
Я, молодая, не обосновавшаяся здесь, в этом пустом городе с тополями и без мостов, третий вечер подряд выходила во двор, и долго сидела на скамейке, ничего не ожидая, ни с кем не знакомясь. Сегодня подсел старик… он медленно, опираясь на трость, подошёл к скамейке, осторожно взглянул на меня, но словно смотрел мимо, сквозь…
- Могу я вас попросить? - вдруг обратился ко мне старик.
- Да.
- Встретите со мной закат? Я вам за это место хорошее покажу. Вы у нас в городе новенькая…молодая и такая печальная, верно, понадобится вам это место, чтобы иной раз поплакать.
Я согласилась. Взяла старика за руку. Шли медленно. Вперёд он не смотрел только под ноги, и только тростью указывал направление.
- Я всю жизнь здесь… всю-всю. Вы знаете, что такое вся Жизнь? Нет, это не мои восемьдесят четыре… - снова засмеялся он, - мне кажется, что она была вчера и сейчас, а всё что до этого Не Жизнь… точнее не моя, наверное.
- Как же так? - улыбнулась я, - Он остановился, поправил свой старенький пиджак, и уже, самостоятельно схватив меня за руку, пошёл дальше резко свернув со двора в какие-то чащобы, я успела узнать, что здесь это называлось городским садом.
- Как? А я, вот, знаете…
- Лиля…
- Знаете, Лиля… вспоминаю всё, что со мной было, и как день только прожил. Морфлот, тыл, больница, жену, смерть жены… отчётливо только помню, как ел на завтрак геркулесовую кашу…- старик снова рассмеялся.
Тем временем мы уже сошли с заасфальтированной аллейки и стали спускаться по не очень безопасному склону вниз, к реке… Осень здесь царствовала, осень здесь была потрясающей… нити паутины, как хрустальные летали в воздухе, всё вокруг вышито золотом и багрянцем… и только деревья шепчутся, скидывая листву.
Мы пришли. Я помогла старику приземлится у реки, прямо у самого края, так, что трость его задевала зелёную спокойную воду. Сама опустилась рядом.
Горизонт необычаен…
- Лиля, какая Красота… льёт солнце к вечеру необычайный напиток…вино в нашу реку…нет, даже не вино… в один из всех моих новогодних праздников я когда-то пил розовое шампанское… вот…очень похоже… эх, да… а ведь оно такое сочное-сочное…Солнце… и к горизонту расплывается эта его алость…да? - Старик рассказывал, смотря в одну точку… и всё громче говорил…и всё ярче разгорался огонь вдалеке….
- Расплывается…- выдохнул Старик… - в улыбке…

Когда возвращалась домой, на лестничной площадке встретила мальчугана с зелёными глазами, у него был вымазан рот… он улыбнулся мне и сказал:
- Капитан ужасно слеп, говорят, видит всё пятнами…такими размытыми, расплывчатыми… это правда? А глаза мои разглядел. Правда, слеп?